Введение в экзистенциализм

unnamed

Начало экзистенциальной философии связано с четырьмя именами: Ортега-и-Гассет, Габриэль Марсель, <Мигель де> Унамуно и Карл Ясперс. Оно возникло в русле того чрезвычайно интересного явления в европейской культуре начала этого века, которое условно может быть названо модернизмом. Модернизм как культурный феномен несвойствен одному какому-нибудь периоду. Он появляется всякий раз, когда творец культуры — писатель, архитектор, философ, кто угодно — сознательно соотносит свое творчество со своим временем, сознательно же противопоставляя свой творческий импульс истории и традиции и настоящее время культуры ее прошлому. Таким образом, здесь необходимы особое самоощущение, особый психологический настрой и, пожалуй, более всего особая восприимчивость к своим и чужим реакциям на творчество.

Можно было бы даже сказать, не вкладывая в эти слова никакой оценки, что модернист особенно чуток к потребителю. Все это совсем не обязательно означает разрыв с традицией; как в случае, скажем, новаторского искусства. Скорее можно сказать, что модернист хочет делать с ней, что он хочет, — но его сознание отвергает существенность традиции. История для модерниста исчезает, она превращается для него в условность. Именно поэтому модернисты редко бывают открывателями. Гораздо чаще они талантливо, иногда — гениально создают в своём творчестве новые комбинации из ранее открытых вещей и мыслей.

...

Интересно еще и другое. Модернисты почти никогда, пока они модернисты, не бывают ни революционерами, ни даже реформаторами. Ведь и революционеры, и реформаторы соотносят себя с прошлым по существу, даже критикуя или отвергая это прошлое. Для модерниста же прошлое, если он его повторяет, уже не прошлое: ибо главное для него в том способе, в том стремлении, с которым это прошлое им воссоздается. Комбинируя элементы культуры прошлого, модернист расставляет новые ударения. Его работа в культуре как бы противоположна работе реставратора. Реставратор расчищает старое полотно и возвращает его старому автору. Модернист, напротив, обновляет старое полотно, и он — его автор. Иногда это чувство авторства граничит с нигилизмом, ибо модернист считает себя самостоятельным создателем культурных ценностей; иногда — с традиционализмом, ибо модернист понимает, что исходный материал заимствован из культуры прошлого. Но в целом и в основном в модернизме сохраняется то, что мы могли бы условно назвать культурным балансом.

В европейской философии нашего времени в первой половине XX века ни одно течение не оказалось объективно столь модернистским, как экзистенциализм. Я говорю «объективно», имея в виду не стремление или намерение философов, а прием потребления их идей людьми европейской культуры: теми людьми, которые пережили Первую мировую войну либо только начали входить в возраст после ее окончания. Для тех людей довоенные критерии нравственности потеряли ценность, ибо потом случилась война. Но одновременно с этим ценность потеряли и те философские истины, которые лежали в основе этих критериев. Естественный человек Руссо и сверхчеловек Ницше, гегелевское понятие свободы и шопенгауэровское воли — все это просто перестало интересовать многих людей послевоенной европейской культуры. Или скажем так: их перестали интересовать такие вещи, как сущность человека или человеческого общества. Их стал интересовать другой вопрос: что же собственно с человеком и обществом происходит. Иначе говоря, проблема бытия уступает в экзистенциализме место проблеме существования, проблема необходимости — проблеме творчества, а проблема нравственности — проблеме выбора. Понятия существования, творчества и выбора и оказались в центре попыток ранних экзистенциалистов объяснить современникам, что с ними, а не с миром, с судьбой, историей происходит.

Но здесь же сыграл свою роль и другой важнейший фактор. С упадком религиозного сознания осознание действительности послевоенного времени оказалось столь безнадежным по своей сложности делом, что сама эта действительность стала представляться если не иллюзорной, то во всяком случае зависящей от нашего осознания ее. Отсюда весьма модное в те сейчас от нас бесконечно далекие двадцатые и ранние тридцатые годы перемещение судьбы из объективности мира в субъективность сознания. Отсюда же необыкновенная мода на утопии, шуточные и серьезные, от экзистенциально-социальной утопии — книги Олдоса Хаксли «Бодрый новый мир» до «1984» Оруэлла, где утопия так близко подходит к кошмару настоящего, что судьбы-то никакой впереди уже не видно.

Бердяев поздних двадцатых годов был по существу тоже экзистенциалистом, единственным настоящим русским экзистенциалистом:поскольку у него проблема конкретного и социального религиозного существования человека перевесила в это время проблему объективного богопознания. «Революции повышают качество религиозной жизни», — писал Бердяев в 1932 году. Как раз в это время он говорил, что нет утопий, которые не окажутся, если уже не оказались, гораздо действительнее действительности. Бердяев и испанский философ Ортега-и-Гассет в одно и то же время говорили, что все предсказания истинны, потому что все может случиться с человеком и человечеством; и поэтому научное предвидение теряет свой смысл.

Отношение экзистенциалистов к будущему было разным и сложным. Главное в этом отношении было, пожалуй, предощущение гибели сознательного и свободного индивида европейской культуры: по его собственному выбору, конечно. Законы истории и социальные закономерности не действуют автоматически. Если есть силы, которые лишают человека свободы выбора, то они это делают и сделают не раньше, чем он сам решит отдать эту свободу; и в конце концов, прежде чем дать себя поработить или убить, человек еще может реализовать свою свободу, совершив, скажем, самоубийство. То, о чем с некоторой долей истерики писал Бердяев в отношении русской революции, он еще понимал как следствие духовного склада и судьбы русских; отчасти, как и Петр Яковлевич Чаадаев, он думал или надеялся, что революционный опыт России послужит уроком Европе и миру. Но ранние экзистенциалисты уже не выделяли Россию, как Бердяев, или Европу, как Ницше и Шпенглер. Это выходило, так сказать, из философской моды. Есть человек, люди, массы. Очень характерно, что книга раннего экзистенциалиста Хосе Ортеги-и-Гассета называлась «Восстание масс», а книга позднего экзистенциалиста Камю — «Восставший человек». Между этими книгами пролегла четверть столетия.

Как настоящие модернисты, экзистенциалисты все, что делали, конструировали на материале европейской философии: вернее, на ее результатах, выводах для сегодняшнего дня. Их собственные выводы были почти всегда мягко пессимистичны, иногда — трагичны. Повторяю: они творили для людей, которые очень хорошо помнили Первую войну, — но их-то самих уже мало интересовало, как эта война могла случиться. Русское апокалиптическое ожидание или желание вселенской катастрофы не было им свойственно. Катастрофа уже случилась. То, чего они на самом деле боялись, была не гибель России, мира или культуры, а скорее гибель определенного типа человека, прекращение существования сознательного культурного европейца. И неудивительно. Люди этого типа сами боялись прекращения своего существования. Когда читаешь ранних экзистенциалистов теперь, спустя полвека, кажется, будто во всей их работе была одна внутренняя задача: подготовить своего современника, культурного европейца, к тому, чтобы тот достойно встретил свой конец. Сократовская задача или, если взять ближе, кьеркегоровская задача. Потому-то этих философов столь много занимала смерть. Не в религиозном или метафизическом смысле, а более в реально человеческом, психологическом, лично нравственном. Сейчас еще трудно или рано судить, насколько они эту задачу выполнили. Да едва ли она и выполнима без той сверхзадачи, которая может быть поставлена только в религиозной метафизике или теологии, <и> нигде больше.

Судьба немного подвела экзистенциалистов. Культурных европейцев стали убивать физически до того срока, который был уготован судьбой для гибели людей их типа. А из тех, кто физически выжил, многие были полностью уничтожены нравственно. Но что замечательно, все ранние экзистенциалисты выжили: и как философы, и как личности, — чего никак не скажешь о многих поздних, и даже о позднем Бердяеве. Вторая мировая война покончила с модернизмом в философии. Поздние экзистенциалисты обратились к будущему тех масс, в которых ранние экзистенциалисты видели главную угрозу судьбе индивида.

Как самостоятельное философское течение экзистенциализм по существу кончился вместе с короткой передышкой между двумя мировыми войнами, оказав при этом немалое влияние на развитие литературы, особенно во Франции, и немало замедлив развитие философии в континентальной Европе.

Беседа Александра Пятигорского «Введение в экзистенциализм» вышла в эфир Радио Свобода 1 июля 1977 года.
blog comments powered by Disqus

Добавить комментарий



Последние посты