Складно врете? Вам пора в искусство

1

Брандо был не первым, кто заметил, что грань между артистом и лжецом очень тонка.  И если искусство — это род вранья, то  и вранье — это род искусства, хоть и низшего порядка, — так считали Оскар Уайльд и Марк Твен. И лжецы, и люди искусства отвергают тиранию реальности. И те, и другие тщательно создают истории, в которые легко поверить, — умение, требующее изощренного ума, эмоциональной чувствительности и физического самоконтроля (лжецы и придумывают, и воплощают свою ложь сами). Как я выяснил во время подготовки своей книги о лжи, эти параллели далеко не случайны.

2

Исследование, опубликованное в 1985 году неврологом Антонио Дамазио, было посвящено женщине средних лет, чей мозг был поврежден в результате нескольких инсультов. Ее когнитивные способности, включая способность к связной речи, сохранились, но вот то, что она говорила, оказалось весьма неожиданным. Проверяя ее знания о событиях современности, Дамазио задал ей вопрос о Фолклендской войне. Пациентка неожиданно описала восхитительные каникулы, которые она провела на Фолклендских островах, припомнив все вплоть до неторопливых прогулок с мужем и покупки сувениров в местной лавчонке. На вопрос, на каком языке там говорили, она ответила: «Конечно же, на фолклендском».

...

На языке психиатров эта женщина «бесцельно фантазировала».

3

Если люди, потерявшие память, допускают пробелы — в их воспоминаниях есть «дыры», которые они никак не могут заполнить, — то те, кто страдают конфабуляцией, наоборот, дополняют воспоминания тем, чего на самом деле не было. Они не забывают, а домысливают.

Пациенты с конфабуляцией почти никогда не помнят о своем состоянии и склонны упорно придумывать до абсурда невероятные объяснения тому, что они находятся в больнице или разговаривают с врачом. Один пациент на вопрос о его шраме от операции ответил, что во время Второй мировой войны он напугал девочку-подростка, которая три раза выстрелила ему в голову, и только операция помогла вернуть его к жизни. Он же в ответ на вопрос о семье описал, как его близкие в разное время умирали у него на руках или были убиты в его присутствии. Другие рассказывают еще более фантастические истории о полетах на Луну, сражениях в войске Александра Македонского в Индии или о том, что им доводилось видеть Иисуса на кресте. Но они не стараются соврать.

4

Как и женщина, рассказывавшая о своем отпуске на Фолклендских островах, другие пациенты с хронической конфабуляцией изобретают свои истории мгновенно: собеседник может задать только один вопрос, сказать одно только слово — и они уже начинают рассказывать, как джазовый саксофонист, которому достаточно короткой музыкальной фразы, брошенной пианистом, чтобы начать соло. Пациент может объяснять навещающим его друзьям, что он находится в больнице, поскольку теперь работает психиатром, что вот этот человек, стоящий рядом (который на самом деле доктор), — его ассистент и что сейчас они должны пойти проведать больного. Люди с хронической конфабуляцией часто весьма изобретательны в лексическом плане и склонны слеплять слова в бессмысленные единства, которые, впрочем, отсылают к исходным значениям: так, когда одного пациента спросили, что случилось с французской королевой Марией-Антуанеттой, он ответил, что «ее семья совершила над ней суицид». В каком-то смысле такие пациенты похожи на романистов — людей, у которых, по словам Генри Джеймса, все идет в дело. Впрочем, в отличие от писателей, они почти не контролируют собственный материал.

Хроническая конфабуляция обычно связана с повреждением лобной доли мозга, в частности той зоны, которая отвечает за самоконтроль и самоцензуру. Конечно, все мы знакомы с принципом работы ассоциаций: скажешь «шрам» — и в голову вполне могут прийти боевые раны, старые фильмы и истории о том, как кто-то чуть не умер.  Но мы редко впускаем эти несвязанные, случайные мысли в зону сознания, а еще реже озвучиваем их.

5

Они случайным образом сочетают реальные воспоминания и несвязные мысли, надежды и желания и из этих сочетаний делают историю.

В определенном смысле это состояние многое говорит и о нас. Очевидно, в нормальном человеческом мозгу бьет фонтан словесной изобретательности, из которого проистекают и художественные произведения, и простая ложь. Мы — прирожденные выдумщики, сплетающие истории из реальных переживаний и воображаемого, натягивающие нить, что связывает нас с реальностью. Это чудесно, это дает нам возможность обдумывать альтернативное будущее и воображать другие миры — а также постигать и нашу собственную жизнь, отталкиваясь от развлекательных историй, придуманных другими. Но это может привести нас к беде, особенно если мы пытаемся убедить других в том, что наши вымыслы реальны. Чаще всего, когда в голову приходят подобные истории, включается наш внутренний цензор, который определяет, какие из них рассказывать и кому. И все же люди врут — по множеству причин, из которых не последней является та, что фантазировать может быть до дрожи забавно.

Во время ныне широко известного дела 1996 года о клевете Джонатан Эткен, бывший министр и член кабинета, подробно описывал ужасы, которые он пережил после того, как национальная газета опорочила его имя. Он рассказал, как однажды, выезжая из дома в Вестминстере вместе с дочерью-подростком, он был вынужден буквально убегать от журналистов. Напуганная их агрессивным поведением, его дочь, по словам Эткена, разрыдалась, и ему пришлось взять ее в свою министерскую машину. Но, уже уезжая, он внезапно понял, что журналисты следуют за ними в своем фургоне. Леденящая душу погоня по центру Лондона продолжалась; уйти от преследователей удалось только  тогда, когда Эткен схитрил и сменил машину у испанского посольства.

Дело, которое тянулось больше двух лет, было построено на серии обвинений, предъявленных Эткену газетой Guardian по поводу его отношений с саудовскими поставщиками оружия, в том числе встреч, которые он якобы проводил с ними во время поездки в Париж в качестве министра.

6

Когда Эткен стоял на месте свидетеля и громоздил одну ложь на другую — очевидно полностью захваченный этим актом творческой импровизации — он, возможно, чувствовал то же, что Марлон Брандо во время своих сценических выступлений.

Окончательное решение по делу Эткена было вынесено в июне 1997 года, когда защите наконец удалось найти неопровержимые свидетельства его парижского вояжа. Но до тех пор казалось, что он вполне может выиграть дело — благодаря своему шарму, легкому слогу и таланту к театральной демонстрации искренности. Первая брешь в стене его аргументов была пробита всего за несколько дней перед окончательным обвинением — когда журналисты продемонстрировали неотредактированные записи «погони» за Эткеном за воротами его дома. Обнаружилось, что не только его дочери в тот день с ним не было (хотя у его дверей действительно торчали папарацци), но и то, что министр просто сел в машину и уехал и никто за ним не гнался.

Конечно, в отличие от Эткена, актеры, драматурги и писатели не пытаются на самом деле ввести нас в заблуждение, поскольку условия игры обозначены заранее: приди в театр или открой книгу — и мы соврем тебе.

7

С учетом всеобщей потребности рассказывать истории, искусство — лучший способ отточить наиболее замысловатые и/или глубокомысленные выдумки и получить от них удовольствие. Но это еще не все.  Ключевое отличие «лжи в искусстве» от обычного вранья, «честного вранья» и конфабуляций — в том, что она имеет смысл не только для своего создателя и находит отклик среди других людей. Лжец лжет от собственного лица; художник — от лица человечества. Если у писателей есть потребность рассказывать истории, они принуждают себя учиться понимать людей. Марио Варгас Льоса однажды написал, что романы «выражают любопытную правду, которая может быть выражена только непрямо, будучи наряжена тем, чем она не является». Искусство — это ложь, чьим секретным ингредиентом является правда.

blog comments powered by Disqus

Добавить комментарий



Последние посты