Русские в поисках смысла

1

«Вот вы говорили о смысле… нашего… жизни… бескорыстности искусства. Вот, скажем, музыка. Она и с действительностью-то менее всего связана, а если и связана, то безыдейно, механически, пустым звуком, без ассоциаций. И тем не менее музыка каким-то чудом проникает в самую душу! Что же резонирует в нас в ответ на приведенный к гармонии шум? И превращает его для нас в источник высокого наслаждения? И объединяет? И потрясает? Для чего все это нужно? И, главное, кому? Вы ответите: никому. И… и ни для чего, так. Бескорыстно. Да нет… вряд ли. Ведь все в конечном счете имеет свой смысл… И смысл, и причину…» — проповедует один из самых русских персонажей в кинематографе юродивый Сталкер.

2

Это принято называть литературоцентризмом, с тем обязательным условием, что литература — инструмент социальный, писатель почти пророк, а иногда, как в случае с Толстым, и без каких-либо оговорок. Как будто известную сентенцию Канта о внутреннем законе внутри нас и звездном небе над нами здесь, на этой бескрайней территории, похожей на метафизическую пропасть, усвоили только наполовину. И поэтому неприятие искусства ради искусства, абстракционизма, авангарда вообще и новейшей французской живописи, одной из первых заявившей о самодостаточности пластического искусства, не примета «совка» и не итог государственной пропаганды, как можно было бы подумать, а национальная (географическая, языковая) черта. Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы! Посреди нашей Внутренний Монголии сидит одинокий Внутренний Монгол и при виде бессмысленной красоты укоризненно цокает языком.

...

«Картина “Нимфа” выставлена, конечно, с намерением показать, до какого безобразия может дойти фантазия художника, который написал самую плоскую вещь и дал телу нимфы колорит пятидневного трупа. Иностранный художник Мане (из Парижа! — гласит каталог) отличился на славу, прислав на нашу выставку “Нимфа и сатир”. Слабее этой картины нет ничего на выставке. Рисунок, расположение фигур, колорит — все это до такой степени неверно, что невольно дивишься смелости французского художника». Эти знакомые провинциальные интонации принадлежат не советскому партийному критику, а — неожиданно — Достоевскому, который высказался так по поводу ранней картины Мане «Нимфа и сатир», черт знает как попавшей на выставку 1861 года в Петербургскую академию. Правда, Достоевский не был бы Достоевским, если бы, хоть и против собственной воли, не рассчитывая на то, не отдал должное живописцу.

Русские художники, в свою очередь, вели односторонний диалог с искусством загнивающего Запада. Суриков, один из самых разумных среди всех, писал, например, что «французы овладели самою лучшею, самою радостной стороной жизни — это внешностью, пониманием красоты, вкусом. Они глубоки во внешности». И что «графини Manet выше всякой идеи». Репин, этот глас народа, отвечал Крамскому, но как будто и Сурикову: «Наша задача — содержание. Лицо, душа человека, драма жизни, впечатления природы, ее жизни и смысл, дух истории — вот наши темы, как мне кажется: краски у нас орудие, они должны выражать наши мысли, колорит наш — не изящные пятна».

3

Чушь, но ведь, пожалуй, только в русском сознании живопись до сих пор ближе к слову, а не к звуку, литературе, не к музыке. Да и музыку русский человек — парадокс! — любит не за музыку, а за слова, ему нужно, чтобы за душу брало и все внутрях переворачивало, ему бальзам все эти шансоны года, грушинские фестивали, поддерживаемые министрами культуры, Цой, подавившийся мацой, музыканты Юры и иже с ними. В общем, пой, гармошка, заглушая саксофон — исчадье джаза. Ковры на стенах дороже изящных пятен.

Но при всей сюжетности и социальной обостренности их работ, некоторые русские художники были более чуткими. Тот же Суриков, апологет исторической содержательной живописи, воспринял западный модернизм вполне объективно и профессионально.

4

Это говорил он, соответственно, о солнцеликом Пабло. Так вот и абстрактная икона на советской карикатуре (с высохшей старушкой, просящей Господа простить ее сына, грешника-абстракциониста) воспринимается лишь «большой публикой» как язвительная насмешка, меж тем как любой здравомыслящий художник, искусствовед и, наверняка, сам автор карикатуры не увидит здесь противоречия: связь религиозного и кубистического, средневекового примитива и абстракции давно стала общим местом.

Гринберг в своем хрестоматийном эссе «Авангард и китч» выводит действия первого из противоборства второму. По его мнению, китч узурпировал классическое искусство, взял от него только работающую, механически воспроизводимую схему и превратил его тем самым в клише.

У китча, по Гринбергу, есть социальные причины: индустриальная революция подняла крестьян с земли и отправила в город, а порвавшие с природой, но не имеющие времени и сил на потребление высокого искусства, они потребовали появления отдушины, быстроусвояемого продукта, отдохновения на скорую руку, т. е. массовой культуры, эрзаца — голливудского кино, журналов, поп-музыки. Такая крестьянская черствость («крестьянская» не в смысле необразованности, а в смысле тягости быта, не позволяющей разогнуть спину и оглядеться) не говорит о скудости ума и твердолобости, но и о большом сердце, потерять которое в поисках света и воздуха так опасался Крамской, тоже не вопиет. Пугает другое: сегодня-то бо́льшая часть населения городов просиживает штаны в офисах, и свободного времени у нее хоть вокруг шеи наматывай и вешайся, однако совриск как вызывал агрессию, так и вызывает.

5

Выходит, китч наше все.

Россия — она в целом, конечно, не культурообразующая страна и не Япония, которая все пришедшее извне ассимилирует, впитывает и превращает в японское, смиритесь, но это отнюдь не значит, что у нас не было своих гениев, дерзких и доводящих до совершенства взятое на стороне. А в XX веке все вообще могло стать иначе. Был ведь и у нас свой, русский авангард, с супрематизмом и конструктивистами, стремительный, наверстывающий колоссальное эстетическое отставание, что для нас обычное дело и историческая привычка, со своими героями мирового уровня, со своим Сезанном — Врубелем, до сих пор не оцененным по достоинству, и многими другими. Ларионов, Филонов, Родченко, Малевич, Татлин, Гончарова, Лисицкий — и список можно продолжать. Позже были апт-арт и соцарт, группа «Мухоморы», Юрий Альберт, Авдей Тер-Оганьян, Илья Кабаков, Комар и Меламид, Олег Кулик, но существующие уже вопреки и куда более вторичные, хотя времени прошло всего ничего.

6

Очереди в музей выстраиваются за минералами и мумиями, а если и идут на Ван Гога, то на оцифрованного, который так же отличается от подлинника, как поход в планетарий от выхода в открытый космос. Да еще в картинную галерею Глазунова имени себя, который даже в своей нише обладает сомнительными достоинствами: всю жизнь он пытался делать то же, что делал Васильев и что давалось тому почти интуитивно, на бессознательном уровне, а у него так и не вышло, сколько ни старался и ни имитировал. И правда такова, что одного находят мертвым на железнодорожных путях, а другой — «основатель и ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества И. С. Глазунова, академик РАХ, народный художник СССР, лауреат Государственной премии Российской Федерации, полный кавалер ордена “За заслуги перед Отечеством”» и прочий брежневизм.

Сегодня не так-то просто отмахнуться от советского влияния, как это было сделано раньше. И потому отмашка должна превратиться в замах, который станет пощечиной, как водится, общественному вкусу. Ведь мы пока еще не привыкли к провокации и бунту, и многие давно легитимизированные «у них» темы и методы здесь еще вызывают бурление говн. И это по-своему потрясающе. А смысл — к чертям!

blog comments powered by Disqus

Добавить комментарий



Последние посты