Песня о тревожной молодости

Я проходил преддипломную практику в налоговой инспекции, сидя в кабинете с четырьмя фрустрированными женщинами, жертвами гидроперита и депрессии, царившей тогда по всей стране. Государство распалось в начале декады, потребовалось лет пять, чтобы вернуть хоть какие-то признаки его существования. В обмен на свое отсутствие оно предоставило гражданам практически неограниченную свободу. Многие воспользовались ею для выживания, кое-кто решил, что все пропало, и тем или иным способом умер, некоторым даже удавалось процветать. Дикая фаза предпринимательства второй половины 80-х прошла; пресловутые кооператоры занимались легализацией своих полуподпольных предприятий, давая им идиотские названия. Сидя в налоговой, я читал перечни и помирал со смеху.

Одинокая начальница отдела маялась с паскудным сыном-тинейджером, который постоянно наносил ей удары исподтишка: то сковороду сожжет, то в новых джинсах прорежет дырки на коленях, а потом струсит их в таком виде носить. Бывший муж периодически наносил ей визиты, от которых у нее дыбом стояли выбеленные кудри. Оживление в серые будни налоговых работников вносили лишь палаточные рейды. Вся гоп-компания, включая помятых добрых молодцев из соседних отделов, выдвигалась на ближайший рынок для проверки документов, благо до него было 10 минут пешком. «Проверкой документов» иезуитски назывался сбор мзды. Возвращались налоговики раскрасневшимися от удовольствия, с мешками, из которых торчали сигаретные блоки и проступали бутылочные профили. Один из тогдашних знакомцев простодушно изложил мне свою немудреную житейскую парадигму: «Украсть бы где тысяч сто долларов — и ни о чем больше не беспокоиться».

...

sulima-1

Особую категорию составляли валютные менялы. Клич «доллары-марочки» стал культурным маркером, оставившим печать на целом поколении. Половину моих однокурсников чаще всего можно было встретить возле мебельного салона, где в куртках из дерматина они торчали целыми днями, заклиная прохожих, а вечером отмечали окончание трудового дня, дюжинами взрывая петарды. Крысы пересекали тротуары по привычным маршрутам; зимой в снежную кашу бросали деревянные решетки, чтобы покупатели могли пересечь каверны с ледяной водой и добраться до палаток.

Каждый чем-нибудь да торговал. Староста моей университетской группы давал стипендию в рост каким-то знакомым бандитам, поэтому причитающееся мы получали на неделю, а то и на две, позже положенного. Я давал уроки тенниса знакомому торговцу сигаретами и его жене. Вторая половина несколько раздалась после рождения ребенка, и супруг решил поправить ситуацию. Та не слишком разделяла его стремлений, тренировочный процесс проходил с большим скрипом. Глупость моя достигала таких размеров, что в качестве оплаты я принимал «Мальборо», которые сам и выкуривал.

Мама моя участвовала в знаменитых на всю Беларусь челночных поездках в Польшу. Это были крестовые походы с целью обеспечить поляков мыльницами, солонками и полотенцами. Взамен приезжали джинсы «пирамида» и полушерстяные турецкие свитеры «бойз». В ходе этих поездок челноки были вынуждены преодолевать многочи­сленные препятствия: их трясли все, у кого была хоть малейшая возможность, — пограничники, таможенники, а также летучие бандформирования. Каждый класс грабителей брал пеню за проезд, и ни о какой защите не могло идти и речи: Польша была такой же жертвой распада социалистического лагеря, как и Беларусь. Так что мама возвращалась из походов с историями о шмонах, ожидании на морозе, неисправных автобусах, застрявших на перегоне, а также мордатых Соловьях-разбойниках, промышлявших по дорогам. До сих пор истинный финансовый результат тех поездок неясен: после окончания эпопеи осталось порядочное количество непроданного товара, который складировался дома, пока от него не избавились лет через восемь. Резиновые тапочки, яйцерезки и похабного вида столовые приборы производства бывших оборонных предприятий я помню и посейчас. Вместо приборов ночного видения пытались производить столовые — получалось отвратительно. Видно, полякам приходилось куда хуже, раз они покупали подобный мусор. С другой стороны, сохранялись еще остатки былой роскоши: отец моего друга в те интересные времена имел привычку совершать утренние пробежки в лесопарке по соседству и частенько возвращался оттуда с одним-двумя гранеными стаканами, которые находил по обочинам.

sulima-2

Суть челночного феномена была отнюдь не в денежной выгоде. Как и в случае явления под названием «дача», это был способ направить энергию безработных граждан в некое практическое русло, занять их чем-то, отвлечь от суицидальных мыслей на фоне разрушительного безделья. Настало время торговых ярмарок, под которые отдавали стадионы, куда любой желающий мог прийти со своим скарбом на продажу. Мне довелось однажды постоять с ангорским свитером, распятым, как Спаситель, на деревянной вешалке. Мое лицо излучало такую ненависть к этому занятию, что за три часа ко мне никто не решился даже подойти, к тому же я страшно опасался встретить кого-нибудь из знакомых. При этом меня никак не заботила мысль, что стою я здесь по причине отсутствия денег в семье. Родители мои умудрялись избегать катастрофического сокращения доходов, и я до сих пор не понимаю как.

Апогеем абсурда стали куры, появившиеся на балконе нашей квартиры, что находилась на седьмом этаже панельного дома. Чтобы они не вздумали улететь, каждую пришлось привязать за морщинистую лапу к ограждению, а поскольку куры интеллектом не блещут, они постоянно запутывались в своих веригах, кровообращение в лапах останавливалось и птицы принимались орать от экзистенциального ужаса. На балконе стало шумно и вонюче. Я ходил в этот импровизированный хлев распутывать куриное макраме, содрогаясь от брезгливости. Эпопея закончилась тем, что курей вывезли на дачу, где и съели их за сезон. Такие фермы были тогда в ходу.

Огромная масса людей жаждала западных ценностей — только вот в том виде, в котором наша публика себе их представляла, они не имели ничего общего с действительностью. Недавний мюзикл «Стиляги» очень точно суммировал этот парадокс: в финале молодой человек, побывавший в реальном Нью-Йорке, говорит главному герою, наряженному по последней стиляжьей моде: «В Америке никто так не одевается. Если бы я вышел в таком виде на улицу, меня бы арестовали». Точно так же в начале 90-х миллионы людей сами для себя сформировали некий симулякр западного образа жизни и поверили в него, потому что страстно желали, чтобы он оказался истиной. Эта вера была так сильна, что граждане готовы были платить трудовые рубли за то, чтобы услышать Лемоха, надтреснутым голосом певшего про «Сан-Франциско, город, полный риска», или не менее бесталанного Титомира, в куртке с лисьими хвостами заливавшего что-то про движение «Высокая энергия». На то, чтобы развеять эти иллюзии, потребовался весь остаток декады, когда сотни тысяч людей успели выехать за рубеж — туристами ли, эмигрантами ли — и лично удостовериться, насколько иллюзия разнилась с реальностью.

sulima-3

Одни люди решили, что научились зарабатывать деньги, другие — что умеют снимать, и из этого двойного самообмана родилось некоторое число шедевров, полных неподдельной наивности, искренних в своем любительстве и какой-то обезоруживающей глупости, снятых на коленке, за три рубля. «По прозвищу зверь», «Гений» — список можно продолжать до бесконечности, и все это простое счастье шло в широком прокате, между прочим. Именно тогда многие опасались за судьбу кинематографа и всерьез обсуждали вероятность того, что домашнее видео уничтожит традиционные кинотеатры. Помните монолог Рудольфа из «Москва слезам не верит» о гегемонии телевидения? Телевидение не победило драматическое искусство, кинематограф оказался не по зубам видео. Dolby Surround и мультиплексы в мгновение ока вернули кино потерянные позиции.

Еще одной приметой времени стал шансон, а если называть вещи своими именами — блатняк, отрыжка дикого бандитства, которое прославилось малиновыми пиджаками и о котором давно сказано все, что стоило сказать. Этот феномен был настолько малоэстетичным, что если и породил несколько культурных явлений, то таких, о которых хочется поскорее забыть, не говоря о том, чтобы подыскивать им аналогии. Никакого добродушного original gangster — ни саг, ни легенд, плюнуть и растереть. Специфическая музыка продержалась дольше и даже нашла своего верного поклонника. Миша Шуфутинский и Гарик Кричевский дали вполне жизнеспособное потомство; история с песней «Третье сентября», вдруг ставшая мемом, это только подтверждает. Иногда китч кусает себя за хвост и перерождается. 20 лет спустя призраки былых героев переживают реинкарнацию и вырастают в разбавленные версии себя же — посмотрите на Стаса Михайлова.

Что до политики, то путч 91 года я встретил на берегу Балтийского моря, в Клайпеде, с ведром пресной воды в руках. Мы с похмелья собирались варить макароны с тушенкой, и чрезвычайное положение в соседней стране волновало нас не больше, чем температура воздуха на Северном полюсе. Мы просто продолжили отдыхать, а к моменту, когда отдых закончился, отдал концы и путч. Надо отметить, однако, что мы все-таки умудрились пострадать: когда мы с другом С. возвращались с дюн, мирно помахивая мокрыми плавками, местные жители разбили нам носы после стремительной атаки. Подозреваю, что именно политические мотивы побудили литовских гопников напасть на нас, хотя формальным поводом к драке и было классическое «ты с какого раёна?».

sulima-4

Из пар­ламентского кризиса 93 года я помню только закопченное здание Верховного Совета и полоумного Руцкого, требовавшего по радио поддержки с воздуха, пока по нему лупили из танков. Чеченская война номер один и номер два, президент, в алкогольном трансе дирижировавший американским оркестром, премьер Черномырдин, разговаривающий с террористами по телефону запросто, как с работниками ЖЭКа, — все это было не более чем картинкой на телевизионном экране. Политические баталии, за которыми жители маниакально следили еще несколько лет до этого, лелея надежду, что Союз устоит, отошли на второй план. Все занялись решением проблемы «чего бы пожрать?».

Я помню денежную реформу Павлова — но и она не была моей заботой. Денежные пирамиды вроде МММ, «Хопра» и прочих запомнились разве что полудурком Леней Голубковым, в безумии которого был такой сильный комический эффект, что вся страна оказалась зачарована. Его сосед по кунсткамере, Леонид Якубович, до сих пор не в состоянии остановиться. Вот за кого мне действительно страшно: не припомню ни одной телевизионной персоналии, которая продолжала бы столь элегантно сжигать свою единственную жизнь. Может быть, он просто киборг? Две другие известные жертвы 90-х, Игорь Сорин и Мурат Насыров, роскошью такого безразличия к себе похвастаться не могли и ушли.

Дефолт 98 года? Я читал о нем в газетах, умирая от скуки на пляже в Евпатории, и снова не слишком озаботился, жизнь моя никак от этого не изменилась. Даже смерть принцессы Дианы запомнилась крепче: мы с другом пьяные обсуждали эту новость вслух в салоне автобуса и очень потешались. Сердобольный гражданин обвинил нас в черствости. Бурная политическая жизнь 90-х прошла мимо нас, как проходит чужой трамвай. Нас со сверстниками интересовали совершенно другие вопросы: устройство женской анатомии, способы разведения водой чистого спирта, альбом Nevermind, воровство сигарет, паленая водка у таксистов и курсовые проекты. Мы имели привилегию жить за родительский счет. Для того чтобы всерьез проникнуться ощущением истории, поворачивающей в другую сторону, нужно чувствовать ответственность за что-то более существенное, нежели собственное тело, — но, когда тебе 20 с небольшим, это последнее, что тебя заботит.

Декада, полная драматических событий, тем не менее выветрилась из памяти, будто все присутствовавшие постарались забыть о ней как можно прочнее. Остались только самые неприглядные, дефо­рмированные и поражающие воображение отметины, вроде Олега и Родиона Газмановых, «Сектора газа», борсеток и «новых русских», выражений «условные единицы» и «олигарх», Жириновского и разноцветных лосин. Никого не жалко, никого.

Запись Песня о тревожной молодости впервые появилась Метрополь.

blog comments powered by Disqus

Добавить комментарий



Последние посты