100 лет женской моды

В детстве я точно знала, чего хочу: это было розовое и блестящее. Я мечтала, как, став взрослой, скачусь вниз по перилам лестницы в большой бальный зал в розовом атласном платье с огромной юбкой: метры самого блестящего розового атласа — понятно же, что если действительно чего-то хочешь, то его не может быть слишком много. О, восхитительная розовость! Принцессы, думала я, одеваются только так.

В ту пору — я родилась в 1917 году — телевизоров еще не было, а газеты не доходили до детской, поэтому представление о гламуре я составляла по иллюстрациям к сказкам.

врез с картинкой 11 сто лет моды

Но однажды наступил воистину ужасный день. Тогда мне было 11. Стоя перед зеркалом в ванной, я вдруг поняла: хотя я собиралась преобразиться, когда вырасту, мне никогда не удастся измениться до такой степени, чтобы носить угольно-черные волосы, на которых можно будет сидеть. Я всегда была серой мышкой, и яркой бабочки из меня не выйдет.

Затем платья из сказочной мечты превратились в реальность. Их шила моя талантливая мама, приговаривая при примерке, чтобы я стояла прямо и не вертелась, пока она их поправляла и закалывала. Они были не из розового атласа, но я поняла, что это даже хорошо. Мы не особо возились с повседневными платьями, потому что в дневное время крестьянские дети вроде нас, растущие в темном Норфолке, носили скучную практичную одежду: пастельные рубашки и льняные юбки.

...

Когда мы стали немного старше, то перешли на костюмы (мы называли их «пальто и юбка»), из твида зимой и серой фланели летом, которые шил портной из Нориджа. Выбирать ткани было весело. Мы с мамой не слушали скучных советов портного; вместо этого мы ездили в Саутволд, где парочка авантюристов купила ткацкий станок и стала изготавливать ткани необычных цветов. Это расстраивало портного, но не мешало ему шить превосходную одежду.

врез с картинкой 22 сто лет моды

А поскольку мы не жили в Лондоне, то не видели, чтобы кто-то носил что-то другое. Нельзя хотеть того, о существовании чего ты не знаешь.

Когда я была подростком, в моду вошли теннисные вечеринки. У нас было много друзей — но ни одного достаточно близкого, с кем можно было бы поговорить о важных вещах (для этого у нас были кузины). В то время я познакомилась с двумя красивыми девушками, Дайаной и Камиллой, которые казались мне воплощением утонченности. Они начали пользоваться косметикой намного раньше всех остальных, а еще они выщипывали брови — в то время была повальная мода на брови, выщипанные до состояния тонкой линии, — и я, помнится, считала выщипанные брови Камиллы верхом элегантности и чувствовала зависть и унижение. Моя мама довольно рано стала позволять мне пудрить носик и красить губы, но не разрешала выщипывать брови.

Мама шила нам платья для вечеринок — а после и для танцев. На танцы обычно надеваешь вещи, которые могли бы чуточку приблизить тебя к мечте, вселить надежду, что кто-нибудь в тебя влюбится. Я до сих пор с нежностью вспоминаю творения моей мамы: она была хорошей швеей, и, глядя на мои платья, никто не мог предположить, что они самодельные.

Когда мне было 17, я очень любила свое платье из серебристо-серого вельвета с чудесной широкой юбкой и еще одно, из прекрасной французской тафты цвета морской волны в черную полоску: мама пришила к нему широкий подол из черного бархата, благодаря которому оно преобразилось. В 20 лет, будучи студенткой, я упросила ее сшить мне мое первое черное платье, и она нашла тюль с блестящими кружками размером с монету — это было как раз то, что нужно. Она разделила его на две части. Снизу была прилегающая юбка, а сверху — туника из тюля, подчеркивающая талию, со вшитыми рукавами. Поскольку у меня была 55-сантиметровая талия, для вечерних нарядов я предпочитала узкие корсеты и широкие юбки, но это платье было прямым сверху донизу — потрясающая замена.

врез с картинкой 33 сто лет моды

Думаю, что этот наряд утратил свою популярность тогда, когда для описания привлекательной одежды все чаще стало употребляться слово «сексуальный». Не то чтобы молодые женщины в прошлом не были готовы к тому, что вызовут у мужчин желание, просто мы ассоциировали желание с такими словами, как «красота», «миловидность», «шарм». Когда я впервые услышала слово «сексуальный» как эпитет применительно к одежде (это началось где-то в 1950-х), то порядком удивилась. Так выразилась девушка из Канады, и я подумала, что, возможно, за океаном это было нормой, хотя и звучало немного странно — я бы сказала, вульгарно — для англичан. Она назвала  несколько шикарных вещиц для пляжа «секси» и любезно предложила мне поносить их: это были черные прямые брюки из льна длиной три четверти и топ с широкой горловиной, открывающий плечи, с воротником перекрученного кроя. Мне они очень подошли, и я была рада их позаимствовать, так что она не имела в виду ничего грубого.

В «досексуальное» время, с детства и до самой войны, журнал Vogue стал нашей библией, используемой как для вдохновения, так и для поиска выкроек.

врез с картинкой 44 сто лет моды

Состояние моей семьи позволяло дать нам образование и прилично одевать нас до того момента, как мы сами начнем зарабатывать себе на жизнь, но нам всегда приходилось экономно расходовать средства. Мы никогда не могли позволить себе тратить деньги семьи так, как нам хотелось, и еще меньше я могла себе позволить на свои собственные заработки. Но все-таки я хотела носить платья, купленные в магазине.

Мне было 15, когда я увидела вечернее платье из золотого ламе в витрине бутика. Его подол был отделан норкой, как и линия декольте, и, хотя я прекрасно понимала, что пятнадцатилетняя девчонка будет выглядеть в нем смешно, мне все равно его хотелось. Или, скорее, хотелось быть той, кто может себе его позволить.

Интересно, что ни одно из готовых приобретенных мной платьев не было таким же красивым, как наряды работы моей мамы, — потому что из-за волнения, связанного с выбором, я напрочь теряла голову и покупала какую-то ерунду. Самый жуткий случай произошел накануне очень важного мероприятия: мне было позволено отправиться в Лондон и выбрать платье, в котором меня нужно было представить обществу. В те дни девушек из семей подобных моей представляли во дворце — или, вернее, в тот раз, на вечеринке в саду.

Это произошло в 1936 году, в тот короткий период, когда Эдуард VIII пребывал на престоле, еще до того, как он отрекся от него, чтобы жениться на миссис Симпсон. Ему пришлась не по нраву идея традиционного вечера, на котором дебютантки были бы одеты в вечерние платья с длинным шлейфом и носили бы перышки в волосах. Это несколько разочаровало меня, потому что длинные дневные платья и шляпы были менее экзотичны, но все равно это было Событие с большой буквы — так почему же я ушла из бутика, куда заходила так робко, с платьем зеленого цвета, который мне совершенно не шел?

Я терпеть не могла зеленый, и он не нравится мне до сих пор — не сам цвет, а то, как он смотрится на мне. Более того, это платье из тюля было длинным и приталенным, но с огромными рукавами-фонариками и расклешенным подолом, и я знала, что длинные черные перчатки и широкая черная шляпа ситуацию не исправят.

врез с картинкой 66 сто лет моды

В 18 я поступила в колледж леди Маргарет Холл в Оксфорде. Там не было особого дресс-кода для девушек, и мой повседневный гардероб состоял из двух твидовых костюмов; несмотря на то, что к тому моменту у меня появилась пара брюк, я считала, что они пригодны лишь для деревни. Кроме того, я купила практически за бесценок длинное белое пальто.

Но чего мне действительно хотелось, так это шубу. Из соболя. Не для тепла, а чтобы выглядеть элегантно, как Кэтрин Хепберн (я не стремилась добиться высот Дитрих или Гарбо, они казались мне абсолютно недостижимым идеалом). Моя дорогая матушка смогла наскрести денег и подарить мне шубу на мой 21-й день рождения. Она была сделана из ондатры — и разочарованию моему не было предела. Это совсем не то, чего мне хотелось.

В 1939 году я закончила колледж. Начало моей самостоятельной жизни совпало с началом Второй мировой войны, так что на ближайшие шесть лет мода замерла, одежда выдавалась по купонам, которые позволяли приобрести лишь самое необходимое. Во время войны я устроилась сотрудником канцелярии в филиал Адмиралтейства в Бате, и там я подружилась с девушкой, жившей неподалеку. Мы вместе разглядывали страницы Vogue, так же, как это делала я, когда была ребенком, — но тогда мода не имела значения. Все вокруг было похоже на ад, и никто даже не думал об одежде. Я носила два своих твидовых костюма и еще парочку вещей; настоящей роскошью для меня в то время была еда. Действительно вкусная еда.

врез с картинкой 77 сто лет моды

Всю войну мы носили одежду с квадратными плечиками, прямого покроя, юбки — исключительно узкие, чуть ниже колена. Теперь, шаг за шагом, плечи округлялись, грудь выдавалась вперед, талия сужалась, юбка колыхалась от вновь ставших округлыми бедер, доходя почти до щиколотки. Я снова стала выглядеть как женщина. Но в то же время я повзрослела, полюбила свою работу в издательстве и вскоре должна была разделить свою жизнь с человеком, который не заметил бы, даже если бы я надела на себя мешок с отверстиями для головы и рук. Он принял как данность то, что, собираясь на вечеринку, женщина снимает одно платье и надевает другое, но понятия не имел, зачем она это делает, и не видел причин, почему это должно быть для него интересно. Но мы отлично уживались друг с другом, и я не пыталась его изменить. Принимая во внимание еще и то, что, работая в издательстве, ты не можешь позволить себе жить на широкую ногу, я вступила в ту часть моей жизни — весьма долгую, — в которой одежда была неважна.

врез с картинкой 88 сто лет моды

На некоторое время моя неуверенность в выборе вещей превратилась в неприязнь к шопингу. Тем не менее не могу сказать, что мода стала для меня совсем безразлична. Я больше не рассматривала Vogue, но все же, иногда неосознанно, продолжала следить за миром одежды, не пыталась следовать модным тенденциям, но всегда знала, что в моде, а что нет, — и не могла не поддаваться ее очарованию.

Однажды в 1960-х я увидела потрясающе элегантную женщину. Я стояла в магазине, где продавалась дорогая еда, и выбирала сыр, когда появилась она, как завораживающее видение. Она была маленькая, возможно японка. Каждая мелочь, каждая деталь: сложный желтый цвет ее пальто, изысканные маленькие туфли, шляпка, сумочка — все было уникальным, отличающимся от всего, что мне довелось видеть ранее, но совершенным до последнего стежка; каждый волосок под идеальной шляпкой, каждый штрих макияжа на ее абсолютно бесстрастном лице. В то время женщины в целом отдавали предпочтение повседневной одежде, и ее внешний вид был странным, как если бы она пришла из другого мира. Мы с продавщицей уставились на нее в изумлении, и, когда она вышла из магазина с маленьким пакетом, как будто окруженная невидимой оболочкой чистой элегантности, мы посмотрели друг на друга круглыми от удивления глазами.  «Кто она?» — спросила я. «Я никогда не видела ее раньше — должно быть, она знаменитость», — ответила пораженная не меньше моего девушка за прилавком.

9 сто лет моды

В моду входили интересные вещи. Длинные крестьянские платья от Оззи Кларка и Селии Бертвелл, например. Но я никогда их не примеряла (хотя и желала бы) — из-за денег. Я одевалась в стиле похожем на хиппи: все носили или мини-юбки, или макси-юбки, и я предпочитала макси. (Самая длинная в офисе юбка была у меня, и мне это нравилось.) Лишь однажды я поддалась соблазну и чуть не купила платье от Жана Мюра — прекрасного голубого цвета из очень тонкого шелка, но оно безнадежно выставляло напоказ все мои недостатки, и было гораздо приятнее держать его в руках, чем носить. Я решила не тратиться на него.

Мои теплые чувства к одежде возродили модные каталоги, развитие которых совпало с моим профессиональным расцветом. Когда я из женщины зрелого возраста стала бабушкой, писательство неожиданно начало приносить мне деньги.

10 сто лет моды

Вскоре я обнаружила Wall, каждый сезон предлагавший по крайней мере одну вещь: брюки, огромную рубашку, в которой нужно подчеркнуть талию, — и эту вещь я просто обязана была купить, даже если она стоила больше, чем весь мой гардероб вместе взятый, так что, если мне на глаза попадался Wall, меня сразу же съедало чувство вины.

Вместе с этим я сделала для себя интересное открытие: все покупки, заставлявшие меня испытывать чувство вины, оказывались удачными. Я знаю дизайнера волшебных трикотажных изделий по имени Энн Хиггинс, которая раньше изредка продавала свои работы то тут то там, оповещая своих покупателей о новой распродаже открыткой, но сейчас у нее свой маленький бутик в Кенсингтоне и еще угловой магазинчик одежды в Victoria & Albert Museum. В обоих случаях моя гипотеза, согласно которой чувство вины является верным признаком того, что вещь хорошая, получила подтверждение, и теперь мой гардероб изменился до неузнаваемости.

Это возрождение произошло как нельзя вовремя, потому что, когда человек становится очень старым (скажем, после 95 лет), его представление о роскоши меняется. У меня до сих пор осталось прекрасное цветное платье-пальто из темно-синего и белого хлопка с яванским принтом, небесно-голубой подкладкой и маленькими матерчатыми пуговичками; а еще чудесный черный жакет из V&A, с узорами в виде кругов из разноцветного материала, прикрепленного ловкими индийскими руками, и иногда я это надеваю.

11 сто лет моды

Судите сами: толпа расступается в разные стороны, как Красное море перед Моисеем, а ты, развалившись, пребывая в абсолютном комфорте, разглядываешь любимую картину. Я отлично помню, когда впервые поняла, насколько это может быть чудесно. Это произошло напротив «Танца» Матисса, и произведение искусства никогда не приносило мне большего удовольствия.

Запись 100 лет женской моды впервые появилась Метрополь.

blog comments powered by Disqus

Добавить комментарий



Последние посты